В прокат выходит документальный фильм «Наум. Предчувствия» — путешествие по временам, смыслам и культурным кодам, собранное Андреем Натоцинским на материале встреч с киноведом Наумом Клейманом. Не кино в привычном понимании этого слова — скорее большое интервью о ключевых событиях мира искусства, описанное человеком, которого Жан-Люк Годар называл «Королем Лиром московского Музея кино». Наум Ихильевич выступает здесь не главным героем (что было бы логично с таким-то заглавием), но проводником в удивительный мир культурных революционеров. Сборник персоналий обширен: от протопопа Аввакума и Пушкина до Сергея Эйзенштейна и Александра Сокурова.
фото: Кадр из фильма «Наум. Предчувствия» / ТХ, К24 Films
Андрей Натоцинский признавался, что фильм о Науме Клеймане — фигуре для российского кино легендарной — и его «предчувствиях» рожден из внутренней необходимости запечатлеть мастера. Он мог бы и не выйти, так и оставшись личным видеоархивом, неопровержимым доказательством приятного знакомства. Но вот оно кино — полновесное, обстоятельное, как средневековый Луцидариус; зафиксированная камерой беседа с многочисленными учениками, друзьями и, кажется, самим временем, рождающим то ли культуры, то ли культы. Их в жизни Клеймана было великое множество. Он родился в тогда еще монархической Румынии, отошел СССР вместе с землей (будто и не было никакой отмены крепостного права). Потом эвакуация подальше от войны, недолгое возвращение домой в родной Кишинев и снова трагедия — депортация на спецпоселение в Сибирь. Наверное, много страшного об этом можно рассказать, но Науму Ихильевичу о зле говорить не хочется. Куда важнее, что в холодном краю, где и сейчас еще можно увидеть скелеты лагерных бараков, его поразила удивительно высокая трава, огненное зарево рассвета и мистическая зарифмованность истории: по левую руку ГУЛАГ, по правую — сруб, в котором столетия назад жил протопоп Аввакум. По всем признакам — тоже «политический».
Аввакум входил в приближенный к царю Алексею Михайловичу кружок Ревнителей благочестия, стремящийся реформировать церковь в соответствии с новыми веяниями. С приходом патриарха Никона, своего давнего приятеля, оказался в оппозиции и отправился в ссылку; финалом его мытарств стала страшная казнь из-за критики августейшего курса. Революция, пусть даже религиозная, пожирала своих сынов не хуже прочих: судьба Аввакума перекликается с судьбами Григория Зиновьева, Робеспьера, китайской «Банды четырех». Прогулочный катер несет улыбающегося Клеймана по Неве мимо крейсера «Аврора» — и вот уже в ряд с прочими революционерами встает Сергей Эйзенштейн, прошедший мучительный путь от главного киноидеолога советской России до раздражающего кремлевских волшебников вольнодумца.
фото: Кадр из фильма «Наум. Предчувствия» / ТХ, К24 Films
Другая сцена — встреча с Александром Сокуровым, упоминается его так и не вышедшая в прокат «Сказка». Еще один герой рекурсивной мистерии, где вслед за высочайшим признанием следует инициированная верхами гражданская казнь. Да и сам киновед, к сожалению, не понаслышке знает, что из себя представляет государева немилость. Злая шутка Годара (как будто у него были добрые) о короле Лире отзывается хроникой митинга в поддержку московского Музея кино. От фантасмагории вечных возвращений и тут никуда не скрыться: оборона синематек — великая традиция, начатая на парижских улицах в дни Красного мая.
Интеллигентным старейшинам, видевшим становления и распады империй, рождение шедевров и гибели их авторов, обижаться на такое смешно: настроения кесарей — всего лишь песчинка в круговороте истории. Клейман рассказывает, как жизнь завела его в кинематографию бешеным стоверстовым крюком, которому оказались не страшны никакие поражения в правах: это же надо было бросить учебу на математическом факультете в далеком Фрунзе и отправиться за мечтой во ВГИК. И не просто уехать, а пригнать ранним утром к стенам института на поливальной машине — прекрасный «оттепельный» сюжет, вылившийся в большую жизненную эпопею.
фото: Кадр из фильма «Наум. Предчувствия» / ТХ, К24 Films
Рассказы об удивительных приключениях в «Предчувствиях» носят скорее формальный характер; Наум Ихильевич и сам признает, что рассказывал их не раз, так что никакого великого откровения в них уже не осталось. Понимает это и режиссер, остроумно отвечая на любые претензии рассуждениями заглавного героя о феноменальном свойстве икон соединять частное и вечное. Житие — человеческий жанр и потому весьма ограниченный. Однако стоит переместить сюжет в геометрическое пространство, и оно обрастает новыми сакральными смыслами, рисует удивительное полотно символов и апостолов. Так и Натоцинскому в результате неоднократного перемонтажа удалось собрать скромное по форме, но масштабное по содержанию полотно, в котором органично сочетаются самые разные времена и люди. Здесь Пушкин живет в шаговой доступности от фильмов французской новой волны, «Иван Грозный» выглядывает из-за картин Эрмитажа, концерты Моцарта созвучны песням Марка Бернеса. Время просто исчезает, напоминая о себе разве что мелькнувшим в кадре айфоном. Смерти — нет: утверждают, что Эйзенштейн бродит среди кинематографистов, поднимающих в его честь пластиковые стаканчики.
Пьют, конечно, и за Клеймана, переоткрывшего великого режиссера Советскому Союзу, но он категорически протестует: вырос в эпоху борьбы с культом личности и строить себе пантеон не собирается. Сама идея документального панегирика в его честь кажется неловкой: Науму в «Науме» естественнее роль медиатора, который протянет ниточки между зрителем и мистическими слоями культуры. В её мире регулярно происходят чудеса, впору перестать удивляться, заметив в них закономерности. Но тут же 88-летний киновед в кадре своим примером показывает, что без очарования красотой и странной драматургией судеб нам, как и без Трюффо, жизни не будет.
«Наум. Предчувствия» в кинотеатрах с 26 февраля.
«Наум. Предчувствия»