В международном прокате идет «Одиссея» Кристофера Нолана — вольное и очень злободневное прочтение древнегреческого эпоса Гомера. Пока интернет заполняют тщетные расистские споры о цвете кожи актеров (и реалистичности костюмов), английский визионер рассказывает монументальную историю о том, как человечество само упорно ищет погибель. По волнам мифологического сюжета вслед за царем Итаки отправился Алексей Филиппов.
Вечное возвращение
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
Примерно XII век до нашей эры. Троя десять лет как пала, но сочинивший хитроумную уловку с деревянным конем Одиссей (Мэтт Дэймон), правитель Итаки, всё еще не вернулся домой, а то и погиб в дороге. Пенелопа (Энн Хэтэуэй), формально руководящая островом, не допускает, что супруг погиб, и всячески избегает нового брака. Неопределенность дорого обходится полису: все эти годы во дворце пируют многочисленные женихи, претендующие на руку царицы. Сын военачальника Телемах (Том Холланд), знакомый с отцом лишь по воспоминаниям близких и ветеранским байкам, тоже уверен, что Одиссей вернется. Надо только подождать.
Царь Итаки действительно скорее жив, чем мертв: наслаждаясь забвением в компании цветков лотоса и Калипсо (Шарлиз Терон), он тщится вспомнить что-то о семье и доме, параллельно собирая из обломков корабля слово «вечность» плот для дальнейшей одиссеи. События Троянской войны и не менее опасной дороги на родину настигают его болезненными вспышками. Иные добираются до Телемаха с Пенелопой через песни и свидетельства вернувшихся. Жизнь Одиссея раздроблена на черепки сожалений — и самые острые касаются стратегического триумфа и его последствий.
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
Многоходовочка с конем, стоившая жизни юному Синону (Эллиот Пейдж). Жестокое разграбление прибрежных деревень, чьи жители не желали делиться пищей. Визит к сыровару Полифему, который меланхолично перекусывает зарвавшимися гостями, будто доставая из корзины рассыпанные яблоки. Неравная битва с великанами-лестригонами в сумрачном лесу. Встреча с колдуньей Цирцеей (Саманта Мортон), для которой хитроумные чары — единственная защита от толпы вооруженных мужчин. Визит в подземный мир, где Одиссей сталкивается с бесчисленными тенями павших, но не упокоенных товарищей. Наконец, смертельный вираж между Сциллой и Харибдой. Так внутренние переживания царя Итаки воплощаются в форме античных аттракционов, тормозящих его возвращение в мирную жизнь. Точнее — в послевоенную.
Помни о смерти
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
13-й полный метр Кристофера Нолана, два года назад собравшего урожай «Оскаров», логично развивает его вселенную «универсальных» концептов. Режиссер снова работает с «космической» одиссеей на гравитационной тяге любви и родительства («Интерстеллар»), стихийной нелинейностью контуженного времени и памяти («Дюнкерк»), пробуждающими чудовищ уловками разума («Начало»), разрушительным стремлением прошлого затормозить или даже пожрать будущее («Довод»), полижанровым гимном двойственности человеческого гения, одновременно созидательного и разрушительного («Оппенгеймер»). В новом фильме англичанин-мегаломан, исследовавший ранее микрокосм одной из главных трагедий XX века, добрался до так называемой катастрофы бронзового века, с которой рифмуется большинство страхов и проблем современного мира. Природные катаклизмы, неконтролируемая миграция, технологический скачок, войны, голод и далее по списку.
Падение Трои — один из маркеров подступающего регресса. Хитроумный Одиссей, бросивший вызов богам и фатуму, неплохо вписывается в галерею нолановских персонажей, стремящихся ускользнуть от (пред)определенности. Военный преступник, наблюдающий, как не без его помощи рушится старый мир, оказывается сегодня едва ли не более злободневным протагонистом, чем создатель ядерного оружия на фоне возобновившихся угроз его применения. Прочтение Нолана во многом, кажется, вдохновлено книгой психиатра Джонатана Шея «Одиссей в Америке: Боевая травма и испытания возвращения домой», где гомеровский эпос разбирается как точное описание ПТСР, преследующего солдат умолчаниями и призраками.
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
«Заземление» эпического сюжета в логике «мрачнее и реалистичнее» (фирменное more dark, more realistic) минимизирует роль фантастического в происходящем. Греки испражняются в деревянном коне, ожидая, пока их найдут, имена богов поминают лишь всуе, а встречи с Полифемом и Цирцеей больше похожи на ожившие метафоры страха мирных жителей перед ветеранами-триумфаторами, готовыми брать всё необходимое в счет недавнего подвига. Возможно, поэтому мифологические эпизоды — особенно со Сциллой и Харибдой — смотрятся настолько блекло и инородно, хотя режиссер признавался в любви к мастеру покадровых визуальных эффектов Рэю Харрихаузену. У Нолана вкрапления макабра и боди-хоррора выглядят как функциональные двойники уже показанных сцен, где ему интереснее разыграть картину Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына» в пещере с циклопом или подселить на остров сирен морских котиков, разоблачая давнее заблуждение мореходов. Увлеченный экзистенциальными страданиями полководца, англичанин бьет в одну точку, лишь формально сменяя инструменты.
«Кто победил — не помню» (возможны небольшие спойлеры)
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
От политического восприятия «Одиссеи» практически невозможно увернуться. Военачальники прямым текстом говорят, что вызволение Елены (Лупита Нионго) для Агамемнона (Бенни Сэфди), напоминающего статую бога войны, послужило лишь формальным предлогом, чтобы на самом деле завладеть торговыми путями. Царь Итаки кается, что нарушил божественный закон ради победы, и теперь будто мироздание начало расходиться по шву. Видя разрушение города, чужих домов, он ощутил, что лишился своего: больше ничто не цело и не в безопасности, если привычные договоренности больше не работают. Напоминанием об этом служит фигура безмолвной Афины (Зендея) — на самом деле убитой в Трое девочки, чей взгляд преследует Одиссея в «триумфальном» возвращении.
Тут уместно вспомнить строки Джона Донна: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе». Учитывая, что поэта ценил Оппенгеймер, а Нолан в целом любит использовать стихи («Не уходи безропотно во тьму…» Дилана Томаса в «Интерстелларе»), наверняка этот фрагмент отразился на фильме англичанина о пути на остров (!) Итака.
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
Другой вопрос, чьими глазами показаны злоключения Одиссея, Эврилоха (Химеш Патель) и других ветеранов. Открывающая сцена с утопающим на береговой линии деревянным конем вызывает ассоциации с бесстрастной шахматной партией, а торжественность пейзажей кажется созвучной надмирному подходу Терренса Малика. Задолго до помпезного «Древа жизни» американский классик уже снимал о войне с ракурсов вечности: битва за Гуадаканал в «Тонкой красной линии» построена на контрасте с природной гармонией. Впрочем, в его «монтажном» фильме, откуда в итоге вырезали пару-тройку звезд, царила многофигурная композиция, а «Одиссея» склоняется к неоднозначности «Расёмона», где сцены с титульным воеводой изложены то ли свидетелями, то ли бардами, то ли им самим (не то чтобы надежным рассказчиком).
Человеческое, слишком человеческое (возможны небольшие спойлеры)
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
Живописуя чуму войны, которая затрагивает не только тех, кто с нее (не) вернулся, но и отдаленные края с будущими поколениями, Кристофер Нолан нехотя, как и сам Одиссей, подходит к фундаментальному вопросу: как жить дальше? Пока многочисленные женихи во главе с Антиноем (Роберт Паттинсон), откосившим от армии за, по сути, взятку, делят шкуру неубитого циклопа, родные и слуги царя, зависшие в неопределенности, фантазируют, кто же к ним вернется.
Пенелопа требует «своего Одиссея» — любимого мужа, каким тот был до похода. Ослепший пастух Евмей (фантастический Джон Легуизамо) верно хранит память об идеалах и поступках царя. Подросший сын Телемах, никогда не знавший отца, пытается отделить байки от правды. Только старенький пес Аргус, разменявший третий десяток, ждет хозяина любым, и их встреча — самая душераздирающая и живая сцена фильма. Режиссер, у которого недавно появилась собака, даже назвал поэму Гомера величайшей историей о собаке, что не отменяет привычного для режиссера инженерного, механистического подхода даже к животрепещущим для него темам.
фото: «Одиссея» (2026) / Universal Pictures
Как в поздних фильмах Никиты Михалкова, у Нолана ряд предметов обретает болезненно-сакральную роль: за тех цепляются память и взгляд, дезориентированные в водовороте намечающихся перемен. Черный доспех Агамемнона, монументальный деревянный конь, брошь в форме Афины, отрубленная голова статуи и тугой лук Одиссея мелькают в монтажном речитативе с навязчивой частотой. Звук дрожащей тетивы, которым он предупреждает животных о начале охоты, выполняет функцию того самого колокола, от которого никому не уйти. Эти сцены в лесу непроизвольно рифмуются с «Гамнетом» Хлои Чжао — апологетки отстраненной маликовской оптики, снявшей пронзительную драму о заговаривании утраты коллективным (со)переживанием.
Путь Одиссея, конечно, иной, поскольку он не заложник судьбы, а вполне активный, бросающий вызов небу актор. Столкнувшись с ужасом свершенного по отношению как к соратникам и врагам, он отказывается от беспамятства и самообмана, передоверяет трон сыну и отправляется в изгнание, где (вместе с Пенелопой) займется возвращением имен тех, кто пал под Троей. В конце концов, нет у человечества врага страшнее, чем оно само. Даже «люди с моря», фигурирующие в тревожных новостных сводках греческого побережья, оказываются, вероятно, заблудшим флотом царя Итаки, который теперь, судя по всему, заслужил не свет, но покой.
«Одиссея». Трейлер на английском языке
Алексей Филиппов